Андрюнин из Gotbit отбыл наказание: чем занимается сейчас знаменитый маркет-мейкер?

С чего всё начиналось

Алексей Андрюнин не был публичным персонажем. Он не строил личный бренд, не продавал курсы и не выходил в эфиры с прогнозами. Его среда — инфраструктура. Та часть рынка, которую обычный инвестор не видит: стаканы, объёмы, поведение цены после листинга, алгоритмы, которые удерживают спред и создают ощущение «живого рынка».

До Gotbit он занимался тем, чем в конце 2010-х занимались многие технари в крипте: автоматизированный трейдинг, арбитраж, работа с биржевыми API. Это был рынок без правил, где важен был не статус, а понимание механики. Кто быстрее понял, как формируется объём и как его считывают агрегаторы, тот и зарабатывал.

Ключевое понимание Андрюнина было простым и, на тот момент, абсолютно рыночным: ликвидность — это не следствие успеха токена, а его условие. Без оборота проект не попадает в рейтинги, не интересен биржам и не привлекает розницу. Можно иметь идею, команду и сайт, но если в стакане пусто — рынок тебя не существует.

Зачем рынку понадобилась Gotbit

Gotbit появилась ровно под этот запрос. Формально — маркетмейкер. По факту — сервис, который решал самую больную проблему молодых проектов после листинга: отсутствие торгов.

Схема выглядела так:

• проект выходит на биржу;

• первые дни есть интерес, потом объём схлопывается;

• токен теряется в списках;

• инвесторы видят «мёртвый» рынок.

Gotbit заходила туда, где проект сам не мог создать оборот. Наполнение стаканов, поддержка цены, имитация активности — всё это тогда воспринималось как нормальная практика. И не только Gotbit этим занималась. Просто Gotbit делала это системно, агрессивно и масштабно.

Почему компания быстро стала заметной

Во-первых, результат. Клиенты видели цифры: оборот, движение, присутствие в агрегаторах. Для стартапа это был аргумент для инвесторов и следующего раунда.

Во-вторых, техническая реализация. Использовались сетки ордеров, связанные аккаунты, распределение активности по площадкам. С точки зрения рынка — эффективно. С точки зрения будущего регулирования — минное поле.

В-третьих, контекст времени. 2020–2021 годы — это период, когда рынок рос почти без оглядки. DeFi, IDO, лаунчпады, токены выходили десятками. Никто не задавал лишних вопросов, пока цена шла вверх.

Важно понимать: Gotbit не была «исключением». Она была отражением спроса. Проекты сами приходили за объёмом. Биржи закрывали глаза. Инвесторы смотрели на графики, а не на происхождение ликвидности.

Где произошёл перелом

Перелом случился не в один день. Он начался тогда, когда рынок перестал расти.

После 2022 года:

• инвесторы начали считать убытки;

• регуляторы — источники этих убытков;

• внимание сместилось с токенов на инфраструктуру.

И вот здесь маркетмейкинг, который раньше считался «сервисом», начали рассматривать как возможную манипуляцию рынком. Особенно если объёмы создавались без реального спроса.

В США это перешло из плоскости гражданских претензий в плоскость уголовного права. Дело Gotbit стало не про один бизнес, а про сигнал рынку: правила изменились.

Если смотреть на рынок трезво, странность кейса Gotbit бросается в глаза. Не потому, что компания была «белой и пушистой», а потому что она была далеко не единственной в своём сегменте.

На крипторынке уровня 2020–2022 годов работало несколько крупных маркетмейкеров сопоставимого масштаба, которые предлагали рынку примерно один и тот же набор услуг: поддержка оборота, работа со стаканами, постлистинговая стабилизация, «оживление» торгов. Различия были в упаковке, юрисдикции и публичности, но не в сути.

И вот здесь возникает логичный вопрос, который задают многие участники рынка:
почему именно Gotbit стала показательной историей, а не вся эта категория бизнеса целиком?

Ответ, скорее всего, лежит не в плоскости «кто хуже», а в сочетании факторов.

Во-первых, юрисдикция. Gotbit активно работала с проектами и площадками, завязанными на США. А это автоматически означает иной уровень внимания со стороны регуляторов. Компании, которые изначально сидели в Азии, офшорах или работали через прокси-структуры, просто находились вне прямой досягаемости американской правовой системы.

Во-вторых, масштаб и след. Gotbit оставила много цифровых следов: переписка, транзакции, договорённости, алгоритмическая активность. Чем больше обороты и клиентов, тем проще выстроить цепочку доказательств. Небольшие игроки просто теряются в шуме рынка.

В-третьих, позиция самой компании. Gotbit не стала уходить в глухую оборону. Сделка со следствием — это всегда обмен: признание части вины в обмен на управляемый исход. Для регулятора такой кейс удобен: он создаёт прецедент без многолетнего суда.

И, наконец, есть четвёртый момент, о котором редко говорят вслух. Регуляторам не нужно закрывать всех. Им достаточно показать рынку границу. Один крупный кейс работает эффективнее десятка мелких. После Gotbit все остальные маркетмейкеры резко пересмотрели модели работы — и это было видно по рынку.

Поэтому странность здесь не в том, что Gotbit уличили.
Странность — в ожидании, что уличат всех.

Крипторынок долго жил по принципу «пока растёт — можно». Когда рост закончился, выяснилось, что одинаковые практики по-разному оцениваются в зависимости от юрисдикции, масштаба и публичности. Gotbit оказалась в точке пересечения всех рисков.

И именно поэтому кейс воспринимается не как уникальное мошенничество, а как первый публично разобранный пример того, как работал целый слой рынка, о существовании которого раньше предпочитали не говорить.

Что случилось с Андрюниным: где теперь бывший руководитель?

На сегодняшний момент картина выглядит так:

• Gotbit как компания не существует;

• бренд полностью токсичен для бирж и фондов;

• Андрюнин находится на свободе;

• действует режим юридических ограничений и надзора;

• публичных криптопроектов под его именем нет.

Разговоры о том, что он «делает новый проект», возникают регулярно. Но рынок живёт не слухами, а фактами. Фактов публичного возвращения нет. И это логично.

Любая попытка зайти обратно в инфраструктуру под собственным именем моментально привлекла бы внимание регуляторов, бирж и комплаенс-служб. После такого кейса рынок не даёт второго шанса легко.

Может ли он вернуться в принципе

Теоретически — да. Практически — только при одном условии: полная смена модели.

Это означает:

• работа не с ликвидностью, а с продуктом;

• прозрачные источники оборота;

• отказ от всего, что хоть отдалённо напоминает старые практики;

• отсутствие публичной роли.

Для человека, который вырос именно в инфраструктуре «серой зоны», это сложный поворот. Не невозможный, но дорогой по времени и репутации.

Что на самом деле показал кейс Gotbit

Для рынка это был не частный случай, а маркер.

Маркер того, что:

• эпоха «нарисованных» объёмов закончилась;

• маркетмейкинг перестал быть серой услугой;

• инфраструктура теперь под тем же вниманием, что и эмитенты.

Рынок стал взрослее. Цена комплаенса выросла. И те практики, которые ещё недавно считались рабочими, сегодня — прямой риск.